Чем садовая проза покорила читателей XXI века
«Эдемский сад с грехопадением человека», или «Земной рай с грехопадением Адама и Евы» — картина Питера Пауля Рубенса, написанная им совместно с Яном Брейгелем (Старшим) около 1615 года. Скриншот с сайта Википедия
В литературе часто местом действия оказывается именно сад, а не лес или поле. Лес существует сам по себе, поле служит прежде всего хозяйственным целям, а сад возникает только там, где природа встречается с человеком. Его нужно спланировать, посадить, защищать и постоянно поддерживать. Сад хранит следы человеческого труда и представлений о порядке. Благодаря этому он легко превращается в модель семьи, государства, памяти или культуры.
Исследовательница Ксения Нагина называет сад одной из главных универсалий русской литературы. Он может быть «микрокосмом», «сакральной моделью вселенной», пространством самопознания, любви или надежды. Развивая эту мысль, филолог Владимир Топоров писал, что многочисленные сады русской литературы со временем «слились в один сад», вобравший в себя самые разные значения: «сад-воспоминание», «сад-поэзия», «сад-надежда», «сад-бессмертие».
Нравственный ландшафт Джейн Остин
Реальное время / realnoevremya.ru
Едва ли не самый важный разговор о саде в английской литературе XIX века происходит во время обычной прогулки по парку Сотертон. На первый взгляд, герои романа Джейн Остин «Мэнсфилд-парк» (1814) обсуждают вполне практические вопросы: стоит ли менять планировку, где провести новые дорожки, нужно ли открывать старые ограды и каким должен стать парк. Но Остин превращает этот разговор в проверку нравственных принципов.
Пока Генри Кроуфорд, Мария Бертрам и остальные с легкостью переступают через закрытые ворота и живые изгороди, Фанни Прайс остается единственной, кто уважает существующий порядок и не спешит нарушать установленные границы. Она нравственный центр романа. Внешне незаметная и застенчивая, Фанни сохраняет внутреннюю твердость даже тогда, когда окружающие поддаются искушениям. В финале именно ее смирение и сдержанность одерживают нравственную победу над тщеславием и легкомыслием. А Генри Кроуфорд признает, что в Фанни есть нечто ангельское, чего он прежде не встречал ни в одном человеке. В романе сад становится языком, на котором Остин рассказывает историю человеческого характера.
Такое прочтение невозможно отделить от эпохи, в которой писала Остин. В XVIII веке Англия буквально заново изобрела сад. На смену регулярным французским паркам с их строгой геометрией пришел английский пейзажный парк, где тщательно продуманная композиция должна была выглядеть естественной и почти дикой. Ландшафтные архитекторы Ланселот «Кейпебилити» Браун и Хамфри Рептон создавали извилистые водоемы и свободно растущие деревья, скрывая искусственность замысла за иллюзией нетронутой природы.
При этом такой сад никогда не был нейтральным пространством. Каждая эпоха вкладывала в него политический и культурный смысл: отказ от строгой симметрии после Славной революции (1688—1689) в Англии воспринимали как отказ от авторитарной модели власти, а «естественный» парк выражал идеалы английского общества. Современники Остин без труда считывали этот культурный код, поэтому прогулка по Сотертону говорила им гораздо больше, чем современному читателю.
Элизабет фон Арним и рождение садовой прозы
Реальное время / realnoevremya.ru
В 1898 году Элизабет фон Арним опубликовала книгу, которая во многом определила дальнейшую историю садовой прозы. «Элизабет и ее немецкий сад» трудно назвать романом в привычном смысле. Это одновременно дневник, автобиографическая проза, сборник эссе и сатирические зарисовки о жизни немецкого общества. Книга складывается из дневниковых записей, охватывающих один год, и подчиняется смене сезонов: весна сменяет лето, лето — осень, а жизнь героини движется в ритме цветения, посадок и ожидания новых всходов.
Уже современники почувствовали необычность этого замысла. Роман, впервые опубликованный анонимно, оказался настоящей сенсацией. До середины 1899 года его переиздали двадцать один раз, а затем он продолжил выходить у разных издателей в Великобритании и США.
Фон Арним почти отказалась от привычного сюжета. Главным действующим лицом стал сам сад, а человеческая жизнь оказалась лишь частью его сезонного цикла. Уже в первых главах героиня говорит, что решилась посадить чайные розы в суровом северном климате и теперь убеждается, что рассказы об их хрупкости сильно преувеличены:
— Все немецкие книги по садоводству приговорили чайные розы к пожизненному заключению в оранжереях, где они лишены малейшего намека на божий свежий воздух. Несомненно, я должна благодарить собственное невежество за то, что посмела вторгнуться туда, куда тевтонские ангелы и ступить-то боятся, и заставила мои чайные розы противостоять северному ветру.
Эти розы — метафора самой Элизабет, которая, подобно пересаженному растению, учится жить в суровом холоде немецкой зимы и в несчастливом браке.
Сад в книге — еще и первое по-настоящему личное пространство женщины в литературе рубежа веков. Внутри дома героиню постоянно ждут семейные обязанности, три дочери, муж, которого она называет не по имени, а «Разгневанным», и бесконечные визиты гостей. Только в саду она может сама устанавливать правила, выбирать растения, распоряжаться временем и остаться наедине с собой.
Исследователи неслучайно называют этот сад своеобразным предшественником «своей комнаты» Вирджинии Вулф. Она показала, что женщине необходим не только интеллектуальный, но и физический простор для самостоятельного творчества.
Кроме того, сад постепенно превращается в автопортрет героини. Описывая клумбы, лес, запах влажных листьев или увядающие растения, Элизабет на самом деле говорит о себе. Во время прогулки по лесу Хиршвальд она замечает «благосклонность природы, бесконечно занятой превращением смерти и разложения, столь уродливых самих по себе, в средство зарождения новой жизни и славы: работая, природа дарит эти чудесные ароматы». Этой же логике подчиняется и весь роман. Несчастливый брак не исчезает, но работа в саду позволяет героине трансформировать ощущение внутренней несвободы в источник творческой силы.
Парадоксы вишневого сада
Реальное время / realnoevremya.ru
Когда Лопахин в финале торжествует: «Боже мой, господи, вишневый сад мой!», он тут же приказывает рубить деревья, не дожидаясь отъезда прежних хозяев. В пьесе «Вишневый сад» (1904) Антон Чехов разрушает идиллию стремительно. Сад исчезает, и трагедия заключается в невозможности удержать прошлое, которое воплотилось в цветущих ветвях. Сад у Чехова — это образ уходящей России. Раневская, глядя в окно детской, восклицает:
— О, сад мой! После темной, ненастной осени и холодной зимы опять ты молод, полон счастья.
Она видит свою юность и покойную мать, «в белом платье», идущую по аллее. Эта оптическая иллюзия памяти сталкивается с голой прагматикой. Лопахин несколько раз предлагает единственный деловой выход: вырубить сад и разбить землю на дачные участки. Он искренне недоумевает:
— Замечательного в этом саду только то, что он очень большой.
Когда-то вишню из имения сушили и возами отправляли в Харьков и Москву. Но к началу XX века промышленные вишневые сады ушли в прошлое, превратившись в символ исчезающей дворянской культуры. Чехов первым показал сад как образ безвозвратного прошлого. Если у других авторов сад ассоциируется с местом живого цветения, то в пьесе он существует исключительно как воспоминание. Герои практически ничего не делают среди вишневых деревьев. Они любуются видом из окна и боятся его потерять. Все их взаимодействие с садом сводится к визуальному контакту или тревожному вслушиванию. Раневская замирает перед распахнутым окном и восклицает:
— Точно раньше я никогда не видела, какие в этом доме стены, какие потолки, и теперь я гляжу на них с жадностью.
Время работает на уничтожение. Звук топора в финале, «звучащий одиноко и грустно», — один из самых сильных образов мировой литературы. Вместе с ним замирает и «звук лопнувшей струны», который персонажи пытаются разгадать как природное или техногенное явление, но так и не находят ему места в своей картине мира. После этой развязки писать о саде только как о красоте стало невозможно.
«Таинственный сад» — это терапия
Реальное время / realnoevremya.ru
После того как в финале чеховской пьесы застучал топор, главный вопрос литературы XX века прозвучал так: можно ли вернуть утраченный сад? Ответ Фрэнсис Бёрнетт в романе «Таинственный сад» (1911) оказался неожиданно оптимистичным. Ее герои возвращают сад к жизни собственными руками. Все начинается с двери, которую заперли десять лет назад после смерти хозяйки. Миссис Крэвен упала с дерева, ожидая ребенка, после чего ее муж навсегда закопал ключ от сада. Сад зарос, о нем запретили говорить, он стал физическим воплощением вытесненного горя всей семьи. Запущенный сад как заблокированная способность любить.
Десятилетняя Мери Леннокс, которая из-за полного равнодушия родителей выросла «величайшей эгоисткой и тиранкой», находит ключ. Едва войдя внутрь, Мери произносит:
— Если у меня будут семена и я выращу цветы, то сад вовсе не будет мертвый — он оживет!
Роман, кстати, начинался как литературная серия для взрослого журнала. В книге действительно разворачивается психотерапевтический процесс, который напоминает психоаналитическую встречу. Сад лечит действием, задолго до появления современной психологии.
Название романа обманчиво, настоящего волшебства в нем почти нет. Все «чудеса» происходят благодаря труду. Мери копает, поливает, пересаживает кусты и впервые испытывает подлинную радость. Она работала в саду и все это время была по-настоящему счастлива. Вместе с растениями оживают и люди. Мери перестает быть жестокой, а ее кузен Колин, годами прикованный к постели и уверенный, что умирает, начинает выходить в сад и повторять:
— Там есть что-то волшебное… хорошее, понимаешь? Я уверен, что есть!
Но под «волшебством» Бёрнетт подразумевает свежий воздух и физическую активность. Местный деревенский мальчик Дикон учит Колина дышать полной грудью, как на вересковых пустошах. Постепенно Колин понимает:
— Волшебная сила в этом саду заставила меня встать, и теперь я знаю, что буду жить и вырасту большой.
Арчибальд Крэвен, годами скитающийся в трауре, возвращается в поместье и видит сына, бегущего по аллее. Сама Бёрнетт нашла успокоение от многолетней депрессии именно в садоводстве, когда взяла в руки лопату в Мейтем-холле.
«Мои яблочные дни»: роман-возвращение к себе
Реальное время / realnoevremya.ru
Когда Аманда почти что в один день теряет мужа и новорожденную дочь, она бежит из Лиона прочь от жизни, в заброшенный дом в Оверни. Она закрывает ставни и практически перестает чувствовать себя живой, просто существует. А потом в старых календарях прежней владелицы героиня находит подробные заметки о садоводстве и рецепты. Городская женщина, которая никогда не держала в руках лопату, идет на запущенный участок и начинает копать и сеять, поливать и рыхлить.
Ее первый кочан капусты — настоящий триумф, редкий момент радости. Сад для Аманды постепенно трансформируется в форму медленного восстановления. Посадка и сбор урожая заменяют Аманде походы к психотерапевту. Французская писательница Мелисса Да Коста транслирует в «Моих яблочных днях» (2020) очень современную мысль, что горе невозможно победить, но можно научиться жить рядом с ним. Сад этому учит. Он включает человека в природный цикл, где смерть и возрождение неразрывно связаны.
Время в романе намеренно замедляется. Героиня перестает бежать, она начинает жить по сезонным циклам и создавать собственные садовые ритуалы. Да Коста противопоставляет ручной труд и заботу о земле цифровому миру. Книга вышла в 2020 году, когда пандемия заперла миллионы людей в четырех стенах. Тогда именно садоводство помогло многим справиться с изоляцией и смертью близких. В тот период исследователи фиксировали признания вроде «сад спас меня от того, чтобы утонуть в горе». А читатели «Моих яблочных дней» увидели в книге историю возвращения к себе через копошение в земле и через первый росток, пробившийся сквозь боль.
Марина Степнова: русский сад XXI века
Реальное время / realnoevremya.ru
Когда Марина Степнова принесла издателю рукопись под названием «Сад» (2020), она сразу предупредила: «Меня распнут, потому что — сразу Чехов!» Это неудивительно. Оба произведения показывают, как гибнет дворянское гнездо. Но если у Чехова имение уходит с молотка, то у Степновой сад уничтожает выросшая дочь.
Большая любительница книг княгиня Борятинская строит в воронежском имении особый мир, в котором есть библиотека и любовно выращенные яблони. Княгиня хочет законсервировать уходящую эпоху. Однако доктор Мейзель изгоняет из дома всю литературу после того, как спасает маленькую Тусю. В финале повзрослевшая Туся приказывает вырубить сад, чтобы построить на его месте конный завод. Нанятые мужики «по-живому рубят ветки, густо усеянные созревающими антоновскими яблоками», а крестьянин умоляет:
— Вы б хоть урожай сняли… Не брали грех на душу. Ишь, сила какая уродилась.
Степнова задает вопрос, невозможный в чеховской системе координат: что если сад губит не «лопахинский» топор, а тот, кто вырос внутри? Воспитание в саду — второй ключевой сюжет романа, который откровенно спорит с «Таинственным садом» Бёрнетт. У Бёрнетт совместная работа с землей исцеляет детей, а у Степновой сад формирует личность, но и ограничивает ее. Доктор Мейзель внедряет в XIX веке модель осознанного родительства: полная свобода, никаких наказаний, закаливание, доверие. Результат ужасает саму писательницу: Туся, «девочка в любви, в свободе, в абсолютном творчестве», выросла «натуральным упырем» и «абсолютной эгоисткой», говорит Степнова.
Природа и культура сада не освобождают автоматически, они требуют от человека того, чего не может дать изолированный мир. Степнова остановила повествование волевым усилием именно в тот момент, когда героиня, наконец, приступает к самостоятельному действию. Эта сознательная неоконченность подчеркивает, что частный сад не может существовать отдельно от истории, а красота не спасает. Красота — та же форма изоляции. «Сад» Степновой еще глубоко укоренен в русской усадебной традиции, но уже спрашивает, кому принадлежит прошлое и можно ли вообще построить гармоничный мир в одиночку.
Олафсдоттир возводит исландский рай
Реальное время / realnoevremya.ru
Аудур Ава Олафсдоттир с романом «Эдем» (2022) делает шаг к будущему. Писательница сразу показывает: рай невозможно вернуть — его можно только ежедневно создавать. Главная героиня — лингвист Альба, специалист по умирающим языкам. Она возвращается с очередной конференции и решает подсчитать, сколько деревьев нужно посадить, чтобы компенсировать углеродный след от шестнадцати авиаперелетов.
— Выходит пять тысяч шестьсот деревьев.
Альба покупает клочок бесплодной земли, на которой только черный песок и полуразрушенный дом. Там она высаживает березы, хотя, по общему мнению, ничего произрасти здесь не сможет. Этот близко к реальности самой Исландии. К моменту заселения в IX веке леса покрывали до 30% острова, но за столетия вырубок и эрозии их доля сократилась до жалкого одного процента. Сегодня в стране запущены государственные программы по облесению. Поэтому жест Альбы попадает в самую суть национального проекта. Олафсдоттир называет роман «поэмой любви к Исландии и исландскому». Писательница словами героини говорит, что в ее языке у слов «мир» и «дом» один корень.
Олафсдоттир почти ничего не пишет в романе о климатическом кризисе. Она строит произведение вокруг медленного, телесного восстановления связи между человеком и природой. Посадить дерево означает довериться будущему, которое ты можешь не увидеть. Альба не только озеленяет пустошь, она берет под опеку подростка-беженца Даньеля, помогая ему укорениться в чужой стране. А еще она раздает книги по исландской грамматике, которые внезапно становятся бестселлерами в местной лавке, таким образом проводя связь между исчезающими деревьями и исчезающим исландским языком.
Роман появился во время пандемии, когда писательница, по собственным словам, остро ощутила вину за разрушение планеты. Это чувство переплавилось в книгу-утешение. Но главное — здесь впервые появляется новая мысль: сад нужен уже не человеку, а человек нужен саду. Альба не ищет спасения для себя, она возвращает земле способность жить, и в этом жесте — самая радикальная форма надежды.
«Сад против времени»: новая оптика Оливии Лэнг
Реальное время / realnoevremya.ru
Книга «Сад против времени» (2024) начинается как мемуары, а заканчивается историей Европы. В августе 2020 года, в разгар пандемии, Оливия Лэнг с мужем, поэтом Иэном Паттерсоном, переехала в георгианский дом в Саффолке. На участке их ждал заброшенный сад, когда-то созданный известным дизайнером Марком Румери.
— «Крапива, — нудно записывала я в садовый дневник, — пырей ползучий, ежевика, алканна». Болиголова не было, зато был борщевик выше меня ростом, и сотни белых соцветий уже дали семена.
Лэнг принялась восстанавливать этот сад. Обрезала заросли, открыла астранцию, сажала пионы, наперстянку, иссоп. Но уже очень скоро дневник садовода начал превращаться в нечто иное. Каждая клумба тянет за собой разговор о колониализме и рабстве. Структура книги намеренно гибридна. Это одновременно мемуары, литературное эссе, история английских садов, философия природы и политический трактат. Поэтому назвать «Сад против времени» просто садовой прозой невозможно.
Главный тезис Лэнг заключается в том, что ни один сад не бывает невинным. Она обнаруживает, что слово «рай» происходит из авестийского языка и означает «сад, окруженный стенами». Писательница задается вопросом: а не превратился ли «сад в омраченную, чуть ли не зараженную территорию, неоспоримый источник привилегий, блистательный плод грязных денег»?
В поисках ответа Лэнг отправляется в Шрабленд-холл неподалеку от своего дома. Величественные террасы и итальянские виды поместья профинансированы деньгами семьи Миддлтонов, сколотившей состояние на рабовладельческих плантациях в Южной Каролине. Писательница вспоминает поэта Джона Клэра, которого парламентские огораживания лишили доступа к родным полям и лесам, что в итоге привело его в психиатрическую лечебницу.
И все же Лэнг не отвергает сад. Она ищет контрмодели: убежище в Бентон Энде, сад Дерека Джармена в Дангенессе, поместье Ла-Фоче в Италии, ставшее приютом для беженцев во время войны.
— Сад может быть мятежным государством, — говорит она в одном интервью.
Эти примеры доказывают, что сад способен работать по иным принципам. И Лэнг переводит разговор от частного сада к общественному благу. Она пишет о необходимости инвестировать в публичные парки, в обучение молодых садовников, в городское озеленение как способ охлаждения городов и восстановления психического здоровья. Название книги указывает еще на один смысл: работа в саду всегда направлена против разрушения, каждый сезон нужно начинать все заново. Лэнг предлагает другое понимание времени:
— Время в саду не похоже на обычное наше время. Оно не такое, как на часах, и не такое, как в светящихся цифрах на экране айфона. Оно движется непредсказуемыми путями, иногда совсем останавливается, всегда идет циклично, по длинной разворачивающейся спирали гниения и плодоношения.
Писательница смотрит на личный сад как и Элизабет фон Арним, но сомневается, что у нас есть право наслаждаться садом, не думая о мире вокруг. Она оглядывает вишневый сад Чехова и понимает, что именно мы теряем, когда исчезают экосистемы. Теперь утрата носит планетарный характер. Бёрнетт исцеляла садом человека. А Лэнг считает, что уже человеку пора лечить сад. Если Да Коста показала, как сад помогает пережить личное горе, Лэнг расширяет масштаб до коллективной ответственности. И там, где у Олафсдоттир надежда звучала интимно, у Лэнг она ближе к политическому манифесту.
— Мы одержимы созданием антиутопий, — заявляет она, — но нам нужно тратить время на то, чтобы придумать, чего мы хотим вместо них. А потом мы должны это построить.
Екатерина Петрова — литературная обозревательница интернет-газеты «Реальное время», ведущая телеграм-канала «Булочки с маком».